Это мой город: писатель и холерный доктор А. П. Чехов

О наливке на тараканах, о раболепстве и лицемерии и о своем первом приезде в Москву. Вам нужна моя биография? Вот она! Моя фамилия ведет свое начало из воронежских недр, из Острогожского уезда. Мои дед и отец были крепостными… Родился в Таганроге. Таганрог очень хороший город. Если бы я был талантливым архитектором, то сломал бы его. Учился сначала в греческой школе при церкви царя Константина, потом в Таганрогской гимназии. В 1879 году поступил в Московский университет на медицинский факультет. Вообще о факультетах имел тогда слабое понятие и выбрал медицинский факультет — не помню, по каким соображениям, но в выборе потом не раскаялся. Медицина — моя законная жена, а литература — любовница. Повидать родных, которые жили в Даевом переулке. Во дворе находился старенький деревянный флигель из двух квартир, в одной из них в трех комнатках жила наша семья. Позади этого флигеля был чудесный старинный сад с тургеневской беседкой. И, бывало, пишу при самых гнусных условиях: в соседней комнате кричит детеныш приехавшего погостить родича, в другой комнате отец читает матери вслух «Запечатленного ангела»  Кто-то завел музыкальную шкатулку, и я слышу «Елену Прекрасную»  Для пишущего человека гнусней этой обстановки и придумать трудно что-либо другое. В Кудрине на Садовой — место чистое, тихое и отовсюду близкое, не то что Якиманка. В начале мая, вот в эту пору в Москве уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Благорастворение полнейшее. Живешь в таком климате, того гляди снег пойдет, а тут еще эти разговоры. Одно время я жил на Немецкой улице. С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Ну-с. Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим. Я от утра до вечера жру в трактире Тестова и сам не знаю, для чего жру. А наливка вкусная. На чем это настояно? На тараканах. Хорошее воспитание не в том, что ты не прольешь соуса на скатерть, а в том, что ты не заметишь, если это сделает кто-нибудь другой. А разве то, что мы живем в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Но как приятно сидеть дома, когда по крыше стучит дождь, и когда знаешь, что в доме твоем нет тяжелых, скучных людей. Меня тянет к озеру, как чайку. Когда нет настоящей жизни, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего. Вот история, никогда в деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на 28 дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким вздором, что уж с первого дня хочется вон. Русского человека отличает склонность тратить последние средства на всякого рода выкрутасы, когда не удовлетворены самые насущные потребности. В Европе люди погибают оттого, что жить тесно и душно, у нас же оттого, что жить просторно. Какой город богаче: Москва или Лондон? Если Лондон богаче, то почему? А шут его знает! В 1891 году я совершил турне по Европе, где пил прекрасное вино и ел устриц. Впрочем, не люблю больших городов и до литературы был бродягой. И, мне кажется, для английской публики я представляю так мало интереса, что решительно все равно, буду ли я напечатан в английском журнале или нет. Мелкие рассказы, потому что они мелкие, переводятся, забываются и опять переводятся, и потому меня переводят во Франции гораздо чаще Толстого. Видел я много переводов с русского — и, в конце концов, пришел к убеждению, что переводить с русского не следует. Надо прямо говорить, жизнь у нас дурацкая   Чиновники размножаются, как поганки, — делением. Нигде так не давит авторитет, как у нас, русских, приниженных вековым рабством, боящихся свободы. Пусть городской голова знает, что если ему удастся устроить, например, хорошие мостовые, то я возненавижу его и распущу слух, что он грабит проезжих на большой дороге! Мне все нипочем! Говорят мне, что московские архитектора вместо домов понастроили каких-то ящиков из-под мыла и испортили Москву. Но я не нахожу, что эти ящики плохи. Мне говорят, что наши музеи обставлены нищенски, ненаучны и бесполезны. Но я в музеях и не бываю. Теперь, когда порядочный рабочий человек относится критически к себе и своему делу, то ему говорят: нытик, бездельник, скучающий; когда же праздный пройдоха кричит, что надо дело делать, то ему аплодируют. Мы переутомились от раболепства и лицемерия. Должны бы понимать, что мир погибает не от разбойников, не от пожаров, а от ненависти, вражды, от всех этих мелких дрязг Я навсегда москвич. Кто привыкнет к ней (Москве), тот не уедет из нее. В Москве и под Москвой холера. Буду лечить холеру по способу Кантани: большие клистиры с таннином в 40 градусов и вливание под кожу раствора поваренной соли. Первые действуют превосходно: и согревают, и уменьшают понос. Вливание же иногда производит чудеса, но иногда паралич сердца. Литература давно уже заброшена, и я нищ и убог, так как нашел удобным для себя и для своей самостоятельности отказаться от вознаграждения, какое получают участковые врачи. Мне скучно, но в холере, если смотреть на нее с птичьего полета, очень много интересного. Похоже, будто на холеру накинули аркан. Понизили не только число заболеваний, но и процент смертности. В громадной Москве холера не идет дальше 50 случаев в неделю, а на Дону она хватает по тысяче в день — разница внушительная. Мы, уездные лекаря, приготовились; программа действий у нас определенная, и есть основание думать, что в своих районах мы тоже понизим процент смертности от холеры. Помощников у нас нет, придется быть и врачом и санитарным служителем в одно и то же время; мужики грубы, нечистоплотны, недоверчивы; но мысль, что наши труды не пропадут даром, делает все это почти незаметным. Из всех серпуховских докторов я самый жалкий; лошади и экипаж у меня паршивые, дорог я не знаю, по вечерам ничего не вижу, денег у меня нет, утомляюсь я очень скоро, а главное — я никак не могу забыть, что надо писать, и мне очень хочется наплевать на холеру и сесть писать. О холерных бунтах уже ничего не слышно. Говорят о каких-то арестах, о прокламациях и проч. Отвратительные средства ради благих целей делают и самые цели отвратительными. Пусть выезжают на спинах врачей и фельдшеров, но зачем лгать народу? Зачем уверять его, что он прав в своем невежестве и что его грубые предрассудки — святая истина? Неужели прекрасное будущее может искупить эту подлую ложь? Будь я политиком, никогда бы я не решился позорить свое настоящее ради будущего, хотя бы мне за золотник подлой лжи обещали сто пудов блаженства. Пока служу в земстве — не считайте меня литератором! Когда узнаете из газет, что холера уже кончилась, то это значит, что я уже опять принялся за писанье! Через много лет жизнь на земле будет прекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней теперь, хотя издали, нужно приготовляться к ней, нужно работать. Надо поставить свою жизнь в такие условия, чтобы труд был необходим. Без труда не может быть чистой и радостной жизни. А денег у меня никогда нет, и к ним я от непривычки иметь их почти равнодушен. Фото: wikipedia.org

«Светила» как будто специально сняты сейчас, чтобы напомнить нам о вечной ценности золота и звезд

Странно было бы, если б в эпоху разнообразных кризисов вновь не появился сериал про золотую лихорадку. Когда растет инфляция, а мир теряет четкие очертания, золото по-прежнему остается такой же постоянной ценностью, как и во второй половине позапрошлого века. Еще одной такой константой, совсем по Канту, остаются звезды на небе, которые совершают свой путь независимо от волн феминизма, смен режимов и прогресса демократии в странах Ближнего Востока. Успех романа Элеанор Каттон «Светила», вышедшего семь лет назад, был во многом основан, кажется, как раз на том, что центральное место там занимали золото и звезды. С одной стороны, действие разворачивалось в Новой Зеландии во время золотой лихорадки, с другой — книжка была крайне прихотливо выстроена согласно астрономии и немного астрологии. Двадцатисемилетняя Каттон тогда стала самой молодой лауреаткой «Букера» (а ее роман — едва ли не самой толстой книжкой, удостоенной премии), так что экранизация была делом решенным. Правда, оказалось, что перенести на экран действительно сложную литературную конструкцию практически невозможно, так что писательница взялась самостоятельно написать сценарий, в котором сделала сюжетные линии более пригодными для перенесения на телеэкран. В центре рассказа здесь судьба Анны Уэдерелл (Ив Хьюсон), которая в день прибытия на новозеландские прииски знакомится на корабле с индусом Эмери Стэйнсом (Химеш Патель). Между молодыми людьми вспыхивает взаимное притяжение, да к тому же оказывается, что сегодня у обоих день рождения. Они договариваются встретиться вечером в гостинице — и расстаются на долгие месяцы. Происходит это из-за того, что Анну берет в оборот гадалка и держательница многопрофильного заведения Лидия Уэллс (Ева Грин). У этой женщины на новую знакомую свои планы, целью которых, очевидно, является убийство постылого мужа-старателя (Ивен Лесли). Собственно, события после этого самого убийства, в котором обвиняют Анну, составляют второй временной план повествования. И книга, и сериал очевидно апеллируют к традициям толстого викторианского романа в духе Уилки Коллинза (сравнения «Светил» с «Лунным камнем» и «Женщиной в белом» уже успели стать общим местом). Каттон сильно упростила структуру и избавилась от значительного количества героев, но действующих лиц здесь все равно очень много, и с ними постоянно что-то происходит. Большую часть времени «Светила» напоминают то ли костюмное мыло, то ли что-то из индийского кино (особенно учитывая одного из главных героев). То есть, с одной стороны, действие развивается в ритме вполне неспешном, а с другой — здесь довольно высокая плотность событий, и каждое третье наполнено мистической многозначительностью. Иными словами, с сюжетной увлекательностью тут (особенно в первой половине) есть некоторые сложности. Зато поверх основного сюжета разворачивается явно непредвиденная дуэль двух женщин, которая, безусловно, заслуживает внимания. У Евы Грин здесь далеко не главная роль, но, как и полагается диве, она, конечно, не отсиживается в тени. Актрисе, ставшей секс-символом нулевых благодаря «Мечтателям» Бертолуччи, на диво идут относительно возрастные роли — путь из старлеток в ведьмы она проходит с явным наслаждением. С другой же стороны, «Светила» — вторая (после «Больницы Никербокер») большая роль Ив Хьюсон, которую уже совсем не обязательно каждый раз представлять как дочь Боно из U2. Уже у Содерберга было видно, что у молодой актрисы, как говорится, большой потенциал. Но здесь она по уровню магнетизма нисколько не уступает Еве Грин. Более того, в противовес большинству коллег она умеет моментально и молча переключаться между абсолютной невинностью и такой демонстрацией внутренних демонов, что только из-за этих эпизодов «Светила» стоит посмотреть хотя бы в ознакомительном режиме. Сериал можно легально посмотреть в «Амедиатеке». Фото: BBC two

Метро «Физтех» появится в 2022 году

Интересно, что впервые идея построить здесь станцию родилась из первоапрельской шутки. Да, это действительно так — весной 1996 года студенты самого закрытого и серьезного Московского физико-технологического института, находящегося в Долгопрудном, разместили на схемах метро несколько десятков наклеек, из которых следовало, что станция с названием их вуза появится за метро «Алтуфьево» на Серпуховской линии. В 2016-м об этой идее впервые заговорили всерьез, в прошлом году — начали строить. В 2022-м — откроют: только она станет конечной Люблинско-Дмитровской линии. Вместе с ней откроют еще две станции за «Селигерской» — «Лианозово» и «Улицу 800-летия Москвы». На перспективном плане развития метрополитена станция появилась год назад, а вот точные сроки сдачи были названы впервые. Это сделал вице-мэр Андрей Бочкарев в разговоре с Сергеем Собяниным на стройплощадке метро «Лианозово», передает ТАСС. Пообещал постараться закончить даже быстрее. Интересно сейчас себя чувствуют авторы той самой шутки — в 1996 году никто не мог даже допустить мысли, что метро будет ходить так далеко. Расположится новая станция в поселке Северный, где строятся новые корпуса технопарка МФТИ, в районе улицы Федора Дубовицкого. Поначалу планировали, что за «Лианозово» метро выйдет на поверхность и станет наземным, однако потом по просьбам местных жителей запланировали тоннели до конечной станции. Любопытно, что станции присвоено неформальное название вуза (представим себе, что станция «Университет» называлась бы «Универом»). Кстати, уже готов и проект самой станции — и выглядит она как-то по-северному мрачновато. В оформлении преобладают холодные цвета — голубой, серый, а также черный, на потолке — алюминиевые пластины с перфорацией. Этот проект пока не утвержден — будем надеяться, что дизайнеры и архитекторы успеют создать какие-то альтернативы. Фото: «Мосинжпроект»

Самое важное движение

Пятого июля 2018 года жизнь Марины должна была навсегда измениться к лучшему. Ей сделали долгожданную операцию на позвоночнике. В 12 лет сутулой с первого класса девочке из села Меленск в Брянской области поставили сколиоз. Сначала врачи сказали: Занимайтесь лечебной физкультурой, ходите на массаж, и пройдет , но болезнь прогрессировала. За два года угол отклонения позвоночника от вертикальной оси дошел до 46 градусов, одно плечо поднялось, другое опустилось, а правая лопатка стала выступать из спины, как маленький горбик. На Марину надели корсет. Девять месяцев она снимала его всего на пару часов в день, чтобы сделать упражнения и помыться. Когда и это не сработало, стало ясно, что помочь сможет только операция в Москве. Вернее, две операции. В ходе первой Марине установили импланты на месте межпозвоночных дисков. Девочка так быстро восстановилась, что врачи предложили провести следующую процедуру не через две недели, как планировали изначально, а на восьмой день. Во время второй операции пятого июля Марине установили металлическую конструкцию, которая и должна была постепенно вправить ее похожий на английскую букву S позвоночник. Маринина мама Тамара помнит все происходившее по часам. В одиннадцать началась операция и продлилась до половины шестого. После врач подошел к ней, улыбнулся и сказал, что все прошло отлично. Он сейчас переоденется, а Тамара может захватить салфетки, воду для дочери (после наркоза всегда хочется пить) и вместе с врачами проводить Марину из операционного блока в реанимацию. Доктор вернулся через пятнадцать минут, попросил подождать еще чуть-чуть, пока он разбудит девочку. И ушел на четыре часа. В следующий раз он вышел к Тамаре уже вместе с анестезиологом и сказал, что у ее дочери после операции пропала чувствительность и движение в ногах.