gorky.media

Современный Полоний, изрекающий сплошные банальности

1. Литераторы и журналисты из ассоциации «Свободное слово», «ПЭН-Москва» и Петербургского ПЕНа выступили против принятых Госдумой законов о «фейк ньюс» и неуважении к власти: эти законы авторы заявления называют «открытой декларацией об установлении в стране режима прямой цензуры». Заявление ссылается на 29-ю статью Конституции РФ, запрещающую цензуру:

«Между тем упомянутые законы устанавливают право чиновника по собственному усмотрению, без следствия и суда, своим единоличным решением под надуманными и произвольными предлогами запрещать распространение любой информации и бессрочно блокировать любые медийные ресурсы в интернете.  … Речь идет о создании невыносимых дискриминационных условий для российской медийной индустрии. Речь идет о государственных репрессиях против всего журналистского и писательского сообщества». В конце обращения его авторы призывают коллег «сохранять верность своему гражданскому и профессиональному долгу, участвовать в законном гражданском противодействии антиконституционным решениям государственных органов, использовать все возможности для защиты права россиян на свободу высказывания вплоть до опротестовывания произвола чиновников в российских и международных судах».

2. «Новый мир» подвел итоги конкурса эссе к 120-летию Владимира Набокова: 15 лучших будут опубликованы в апрельском номере журнала. Среди победителей — Михаил Золотоносов, Виктория Шохина, Игорь Кириенков. Все эссе, присланные на конкурс, можно прочитать здесь — осторожно, их там 163.

3. На «Дискурсе» Павел Соколов интервьюирует японского переводчика русской литературы Мицуёси Нумано: профессор Нумано рассказывает о том, что в Японии интерес к зарубежной литературе в принципе падает («наши молодые люди постепенно теряют интерес к окружающему миру, становясь все более замкнутыми» — ага, все дело в хикки); сравнивает русские слова, про которые традиционно думают, что они непереводимы («душа» и «стихия»), с такими же японскими словами («кокоро» и «амаэ»). Выбор русских писателей, которых сложнее всего переводить, несколько неожидан: с одной стороны, Солженицын («Там много реалий, исторических фактов, такая действительность, которую трудно передать»), с другой — Венедикт Ерофеев и «даже Довлатов»: «на поверхности его язык очень простой, но все-таки у него есть уникальный стиль, ощущение которого очень трудно восстановить на японском языке». Самое интересное в интервью, пожалуй, — суждения Нумано о современных японских писателях: из них он больше всего ценит Ёко Таваду, пишущую и на японском, и на немецком.

4. На Rara Avis — рецензия на «Памяти памяти» Марии Степановой: Максим Алпатов называет жанр книги «секьюрити-фикшн», имея в виду, что Степанова «предпочла остаться на хорошо изученной территории публицистики для интеллектуалов». Среди претензий Алпатова — специфичность взгляда Степановой на историю («Получается, мало того, что люди прошлого обретают смысл лишь в пасти чудовища — другие обретают смысл лишь глядя на них»), принесение уникального поэтического языка в жертву химере интеллектуальной литературы и первоочередного материала — семейной истории — в жертву умствованиям: «Бабушка Степановой становится наглядным примером для эссе Кракауэра, уникальность дневников тети Гали доказывается при помощи определения Сьюзен Зонтаг, а воспоминания о прабабушке не выстраиваются без Марианны Хирш». Согласиться со всем этим лично мне трудно, но стоит отметить, что это едва ли не единственная негативная рецензия на Памяти памяти , выполненная на профессиональном уровне.

5. Поэт Дмитрий Герчиков решил перестать писать стихи: «Искусство происходит сейчас, а текст происходит в прошлом, в особенности поэтический. Поэзия запаздывает перед реальностью и может случиться только на осколках событий, когда они уже закончились». Так могло бы начинаться эссе о невозможности поэзии — но нет: «В мире текста нет тела — нет боли, страха, сломанного пальца, экстаза, крика; там есть только воспоминания, слепки случившегося. Так родилась идея создать силиконовую маску Путина и ходить в ней по Москве». Герчиковский текст об этой акции публикует «Кольта» — и довольно скоро выясняется, что перед нами мистификация, а точнее, литературное произведение «Только моя Россия». Да, маски Путина не было (ее не получилось сделать), зато было зеркало с напечатанным на нем — сюрприз — поэтическим текстом («Мне кажется, что Путин — это я, / И в чем, друзья, тогда вина моя?»), изящно сфотошопленные пруфпики, панические звонки мамы и подробные отчеты в фейсбуке: «Решаю взять пачку пельменей „Сибирская коллекция“, иду на кассу, продавщица пристально на меня смотрит, к нам подходит охранник: „Это у вас маска такая?“ Отвечаю: „Нет. Почему маска? Это мое лицо“». 

В итоге у Герчикова получился «…роман в стихах, герой которого — это писатель, надевающий маску художника. Маска президента здесь — пустое место, лакуна, это то, что, на самом деле, совершенно ничего не значит, но стягивает на себя весь общественный интерес, все то, что позволяет акции случиться. … Поэзия — самое хитрое из человеческих занятий: ведь она всегда прячется там, где ее нет». Герчиков отличный поэт, читайте его.

6. Еще одна публикация на «Кольте» — лекция Ольги Седаковой о «Рае» Данте. Сейчас Седакова работает над новым — «нестихотворным», подстрочным — переводом «Божественной комедии»; здесь она рассказывает об иерархичной, ступенчатой структуре дантовского Рая, о геометрии божественного: «Точка, то есть центр множества концентрических кругов, в действительности вмещает их все в себя; она… кажется вмещенной тем, что сама вмещает. …  Вероятно, современный математик особой трудности в этом не увидит. Данте принимает этот переворот вмещающего и вмещаемого без особого затруднения». Такое сочетание единичности и всеобъемлемости — важнейшая особенность «Рая»: Седакова объясняет, как свет, исходящий из точки в Кристальном небе, пронизывает всю иерархию рая и потому эту иерархию в каком-то смысле отменяет («любое иерархическое место в Раю — рай»); как море божественной Воли, «которое каждому предстоит переплыть, чтобы достичь желанной пристани, каждому своей», и является этой пристанью. Такие образы — предвещающие концепты нового времени, но более простые, монументальные, благородные и вместе с тем неожиданные — Седакова относит к дантовской теодии, то есть богопению , превосходящему по значению дантовскую теологию, его огромные схоластические познания. Теология связана с естественным знанием, теодия же — с озарением, открывающим «последнюю, таинственную истину».

7. «Сигма» публикует статью Олега Горяинова о романе Гюнтера Андерса «Катакомбы Молюссии», перевод которого вышел в издательстве libra. Можно назвать «Катакомбы Молюссии» утраченным текстом: «Написанный в начале 30-х годов ХХ века, впервые в полном объеме текст был опубликован через 20 лет после смерти автора в «десятые» годы XXI столетия. В результате эта книга оказалась отрезана от прямых ассоциаций с теми историческими событиями (Германия времен прихода Гитлера к власти), на фоне которых создавался роман». Впрочем, это и помогло книге избавиться от ореола злободневности, хотя сегодня в ней можно найти много актуального: описанное в романе государство Молюссия (о чертах которого можно догадываться лишь по диалогам героев, запертых в тюремной камере) легко ассоциируется «не только с Германией 30-х годов, но и с глобальным миропорядком 2019 года». 

Андерс по образованию был философом, студентом и аспирантом Хайдеггера и Гуссерля. Оно отстаивал идею «негативной антропологии» («Искусственность есть природа человека»), и в его романе осмысляется «настойчивый дух альтернативной современности», к которому легко возвести и современный ревизионизм. С ревизионизмом, в свою очередь, можно бороться ревизией — будь то критика фашистской идеологии или толерантного к ней философского жаргона (здесь есть интересный сюжет о противостоянии Андерса своему учителю Хайдеггеру). Клаустрофобия андерсовского романа напоминает Горяинову о текстах Антуана Володина; можно, наверное, вспомнить еще «Другую сторону» Альфреда Кубина.

8. Еще о феминитивах: на «Годе литературы» опубликован двухчастный (первый блок и второй) опрос Галины Рымбу о том, как предпочитают называть себя женщины, пишущие стихи. Диапазон ответов — от безоговорочного энтузиазма («Мне важно использовать феминитивы, потому что феминитивы делают женщин видимыми на уровне языка» — Оксана Васякина; «Когда я называю себя поэтессой, то вспоминаю всех женщин-писательниц, которые долгие века вынуждены были притворяться мужчинами. Я не хочу никем притворяться» — Дарья Серенко) до неприятия или безразличия («Предпочитаю слово «поэт», потому что для меня значимо выражение человеческого опыта как такового, а не именно женского» — Алла Горбунова; «Мне в общем все равно, как меня называют. … Для себя я поэт, мне этого достаточно» — Наталия Черных).

9. Объявлен длинный список «Международного Букера». Пресс-релиз отмечает, что больше половины авторов — женщины, а большинство издательств — малые и независимые. В список вернулись недавние победители и шорт-листеры — Ольга Токарчук и Саманта Швеблин; среди прочих — француженка Анни Эрно, голландец Томми Веринга, палестино-исландский (!) прозаик Мазен Мааруф. Впервые в списке оказывается писательница из арабской страны — Джуха аль-Харси из Омана.

10. В возрасте 92 лет скончался американский поэт У.С. Мервин. На сайте журнала Poetry, где он публиковался несколько десятилетий, Мервина вспоминают как «одного из превосходных поэтов современности, которого заботили вопросы этики и совести, человека, который помог нескольким поколениям последователей соединить поэзию с антивоенным и экологическим активизмом». Здесь перечислены достижения Мервина (первую его книгу наградил Йельской премией для молодых поэтов У.Х. Оден, также он был лауреатом Пулитцеровской премии — и свою награду перечислил движению против призыва на Вьетнамскую войну). С конца 1970-х Мервин жил «на старой ананасовой плантации на Гавайях», на его позднюю поэзию оказали влияние «убежденная приверженность буддизму и тропический ландшафт», который он пытался восстановить к природному, доагрикультурному состоянию. «Я думаю, что в поэзию встроена отчаянная надежда спасти мир», — говорил Мервин. На сайте представлены все публикации Мервина в Poetry, а также его статьи и переводы, в том числе из Данте и Мандельштама.

11. Еще одному современному классику американской поэзии, который также считает, что поэзия должна спасать мир, — Лоуренсу Ферлингетти — 24 марта исполнится 100 лет. К своему столетию он написал короткий автобиографический роман «Маленький мальчик». К юбилею The New York Times подготовила литературную прогулку по Сан-Франциско — «с особым вниманием к наследию битников»: Ферлингетти принято относить к бит-поколению, хотя сам он себя битником не считает. 

Прогулку газета предлагает начать с City Lights — «лучшего книжного магазина в Америке», который Ферлингетти открыл в 1953 году. «Он не такой просторный, как Strand на Манхэттене или Moe’s Books в Беркли. Но он ломится от серьезной литературы всех стран и всех направлений, и в нем совершенно нет сувениров, изысканных книжных закладок, свечек и прочих финтифлюшек: почти платоновский идеал». Дальше нам предлагают посетить места, связанные с Гинсбергом, Керуаком, Кеннетом Рексротом и Гэри Снайдером, вспоминают и современных писателей из Сан-Франциско: Р. О. Квон и Дэйва Эггерса. Здесь есть и музей битников, и кафе, где Ферлингетти писал стихи, а Фрэнсис Форд Коппола — сценарий «Крестного отца», и Чайнатаун, где разворачивается действие одного из романов Эми Тан. 

Не последняя достопримечательность — «сам мистер Ферлингетти», «высокий, застенчивый, озорной, голубоглазый, седобородый и лысеющий». Ферлингетти для Сан-Франциско — не просто талисман: он продолжает активно влиять на культурную жизнь, его голос раздается, когда нужно спасти от уничтожения какую-нибудь важную часть города. «Неустанная забота Ферлингетти — чтобы город оставался причудливым». Автор материала — ведущий критик The NY Times Дуайт Гарнер — позвонил Ферлингетти, чтобы тот дал ему несколько подсказок, но поэт разозлился и заявил, что терпеть не может «туристических путеводителей»: наладить с ним отношения Гарнеру удалось, только переключившись на искусство и литературу. Ферлингетти, например, рассказал о своей любви к Берроузу и Бобу Дилану.

12. Скинуть Дональда Трампа с президентского кресла в 2020 году мечтают уже 16 демократических кандидатов, и вскоре к ним присоединится еще несколько человек: это будут самые представительные праймериз в американской истории. В западной политической культуре считается, что успешный политик должен непременно написать книгу про то, какой он молодец; такая книга («Дерзость надежды») была у Обамы, несколько таких книг были у Хиллари Клинтон (только они ей не помогли, и после проигрыша пришлось выпускать новую, под названием «Что случилось»), и даже у Трампа, который, как считается, двух слов связать не может, была такая книга — ну а за время трамповского правления, как рассказывает The Guardian, продажи политических книг (в том числе Маркса и Оруэлла) увеличились вдвое, так что это еще и прибыльное дело. В общем, у многих нынешних кандидатов в президенты тоже уже есть книги — и Джейк Биттл из The Baffler взял на себя труд все их прочитать. Биттл отмечает, что никакого резона выпускать такие книги нет — но все равно «на протяжении всего электорального сезона они занимают лучшие места на витринах Barnes Noble, чтобы, к тому времени, как победитель принесет присягу, окончить свой путь в корзинах, куда отправляют литературу с большими скидками». Впрочем, чтение таких книг помогает американцам быть «информированными гражданами».

Первой Биттл прочитал книгу Элизабет Уоррен «Эта борьба — наша борьба». «Ее полунищее детство в оклахомской глуши — первый аргумент в пользу того, что республиканцы изничтожили рабочее население страны». Книга пропитана пафосом («она поняла, что хочет заниматься образованиям, помогая детям с особенностями развития в своем классе научиться читать; ее мать ударила ее, когда она впервые заикнулась о том, чтобы уехать из Оклахомы»), но Уоррен будто понимает, что ее жизнь читателю не особенно интересна — к каждому событию здесь подверстываются к политические выводы, а еще здесь много жаргона, с помощью которого Уоррен (вообще-то Биттлу нравящаяся) старается убедить избирателей, что она своя в доску.

На этом фоне книга Камалы Харрис «Наши истины» выглядит выигрышнее: каждая глава здесь посвящена той или иной проблеме (будь то иммиграция, расизм или права ЛГБТ) — но «так получается», что все эти проблемы так или иначе действительно связаны с ее жизнью и карьерой: «прокурорская работа научила ее понимать, что такое расизм, сенаторская — что такое иммиграция, смерть матери помогла разобраться в тонкостях системы здравоохранения, и так далее».

Дальше последовали книги Кори Букера («современный Полоний, изрекающий сплошные банальности — целые главы этой книги будто скопированы с сайта BrainyQuote.com», при этом биография Букера довольно причудлива, и его мемуары не позволяют понять, как ему удалось построить успешную карьеру). Затем — книга Кирстен Гиллибранд «Храбрые и смелые» («Bold and Brave» — в оригинале тоже два синонима), сборник рассказов о «десяти героинях, которые завоевали для женщин право голосовать» (сразу понятно, к какой повестки Гиллибранд апеллирует).

Дальше — один из фаворитов гонки, ветеран Берни Сандерс, у которого та же проблема, что и у Джо Байдена: к исходу своего восьмого десятка он выпустил уже несколько мемуарных книг, так что непонятно, какую выбрать. Биттл останавливается на книжке «Куда идти дальше» — это «рассказ обо всем, что Сандерс делал после 2016 года», «бесцельный, нудный и плохо написанный». «Некоторые главы просто воспроизводят его газетные статьи и речи, а другие, похоже, были написаны в ожидании проверки из налоговой. Например, вот как он описывает свои выступления за Хиллари Клинтон: „В ноябре я был в Плимуте и Ганновере, штат Нью-Хэмпшир; в Портленде, штат Мэн; в Каламазу и Траверс-Сити, штат Мичиган; в Милуоки, штат Висконсин; в Янгстауне и Цинцинатти, штат Огайо; в Роли, штат Северная Каролина; в Давенпорте, Айова-Сити, Эймсе и Седар-Фоллз, штат Айова; в Омахе, штат Небраска; в Колорадо-Спрингс, штат Колорадо; в Финиксе, штат Аризона; в Лас-Вегасе, штат Невада“». Биттл задается вопросом, как же такой популярный у молодежи и прогрессивный политик мог написать такую тягомотину: «Есть только одно объяснение: он хотел заработать на книжке немного денег на кампанию и вновь украсить своим лицом витрины».

Биттл разбирает еще книги Джо Байдена, Бето О’Рурка, Пита Буттиджиджа («он реально эрудит, щеголяет именами Честертона, Хобсбаума и Хомского»), Джулиана Кастро и главы Starbucks Говарда Шульца, но мне пора сдавать текст, да и вам, я думаю, хватит на сегодня американской политики.